В сентябре 1937 Арендт напишет своему Зайцу (Генриху Блюхеру, будущему второму мужу, встреча с которым определила ее развод и как следствие потерю немецкого гражданства «и пусть весь мир летит в тартарары», пара прожила вместе тридцать лет, считается, что именно Генрих помог Ханне сформировать понимание тоталитаризма и марксизма): 

«… я всегда знала, еще девчонкой, что только в любви я могу существовать по-настоящему. Именно поэтому я так боялась, что просто потеряюсь в ней. Поэтому я так дорожила своей независимостью. А что касается любви других, которые объявляли меня холодной, то я всегда думала: если бы вы знали, как это опасно, особенно для меня. А когда я встретила тебя, я перестала бояться. Мне до сих пор с трудом верится, что я получила и «большую любовь», и самоидентификацию. Причем они неразрывно связаны друг с другом». 

Частное счастье влюбленных как последний очаг сопротивления обществу, которому грозит тотальная унификация. В мире, где у всего должно быть свое понятное место, определение, отношения удобными, а страдания позволительны только на сеансе с терапевтом, чтобы проработать и преисполниться. Для Арендт вопрос о том, возможна ли любовь, которая позволяет в полной мере впустить другого в свое бытие и вместе с тем не разрушить себя и не заставить обороняться, остается нерешенным. 

Зато в опыте совместного быта с любимым она находит опоры, недоступные ранее.Для меня это видится и живется как передвижение между еще одной парой экзистенциальных напряжений в отношениях автономность-зависимость. В терапевтической практике (и жизни) я наблюдаю, как первая звучит гарантом уберечь себя от боли в связи с другим. Вторая – проклятием. Обе в своих крайностях осуждаемы, неудобны и звучат как диагнозы. Желание современного влюбленного оказаться где-то посередине, получив возможность управлять своим настроением, а предпочтительнее – жизнью (если повезет, еще и другим), само по себе порождает лишнее напряжение. И вновь сулит столкновение с невозможностью получить желаемое.

Можно размышлять о том, что такое любить, и почему именно этот кто-то случается ближним, любимым, важным. Для меня несущественно, кто и куда встраивает свои фантазии относительно другого, потому что понимание не освобождает любящего от пребывания в чувствах. Они есть и все тут. Неудобные, стихийные, заявляющие свои права. В некотором роде любящий одновременно бессмертен и бессилен. Автономен и зависим. Жить это – плавать, то и дело приближаясь к одному из берегов, не имея возможности остаться неподвижным.

В одном из писем Арендт написала Генриху:

«Давай попытаемся – ради нашей любви». Не ради какой-то другой любви. Даже не ради любви Бога. Только ради нас, нашего счастья и нашего положения в этом мире, и прежде всего ради типичного для любви бесстрашия перед лицом своей смертности.