Резонирование с «Бытием и Временем»

«Предсказание Аристотеля, что всегда будут искать и всегда будут вставать в тупик, сбылось и сбывается на нас. Апория — место, где опоры нет, где напор бессмыслен, где захваченность не переходит в захват. Мы захвачены бытием, но не можем захватить его, охватить своей хваткой, be-greifen, взять в по-нятие. Хочется спросить: да что же это такое, бытие, в конце концов! — но и спросить нельзя: надо быть в нем, а если ты не в нем, не чувствуешь его, то и говорить нечего».

В.В.Бибихин, «Собственность. Философия своего»

В этом эссе я хочу обратиться к идее Хайдеггера, которую несколько упрощенно можно сформулировать как «понимать значит быть». В параграфе 31 «Бытия и времени» находим такие строчки:

«Понимание всегда настроено. Если мы его интерпретируем как фундаментальный экзистенциал, то тем самым указывается, что этот феномен понимается как основный модус бытия присутствия (Dasein)».

То есть, я есть способом понимания еще до того как начинаю «понимать» в привычном толковании этого слова. Чем-то такое понимание напоминает знание-знакомство, по Бертрану Расселу. Это знание всем существом, а точнее, знание через существование – через прикосновение с реальностью всеми органами чувств. Возможно, уместно говорить здесь про интуитивное знание. Можно также вспомнить Сократа и его направляющего Даймона. Но мое желание внести «контрабанду» из других учений и найти там аналоги, возможно, говорит о работе понимания второго – привычного нам всем, типа. Видимо, есть смысл уделить внимание размежеванию этих двух «пониманий».

«"Понимание" наоборот в смысле одного из возможных родов познания среди других, скажем в отличие от "объяснения" должно вместе с этим последним интерпретироваться как экзистенциальный дериват первичного понимания, со-конституирующего бытие в о т вообще».

Итак, привычное понимание понимания. Кажется, «с детских лет поверил я, что от всяких болезней…» полезнее всего знать и понимать. Знать и понимать, чтобы контролировать, удерживать в рамках, делать предсказуемым. Главный объект такого знания-ради-контроля – я сам и непредсказуемый другой. И психология обещалась подарить подобное знание-что – и буду я как Шерлок Холмс видеть людей насквозь – для их же блага – понимать, как им лучше расправиться со своей жизнью и дарами. Такое понимание знания и понимания как знание-господство, по Максу Шелеру. Что ж, как считает мой любимый мыслитель Ханна Арендт, картезианское сомнение и галилеев телескоп привел сюда, в эту точку не только маленького меня, но и все прогрессивное человечество? Понимать как хватать, переваривать, располагать в себе. 

Хайдеггер в самом начале «Бытия и времени» восклицает о забвении бытия. Каким-то зловещим образом все человечество как будто переместилось в гигантский эксперимент под названием «Комната Мэри». Мы все знаем теперь о красном свете – его спектр и другие физические свойства – но мы как будто потеряли доступ к самому красному цвету. Что происходит с нами когда мы непосредственно встречаемся с красным цветом – не в лаборатории, не в книгах – а непосредственно и очень конкретно? И встречаемся ли мы с красным или пропускаем этот красивый закат, уткнувшись в свои условные «микроскопы» и «телескопы»? Как если бы мы все прочитали про теорию музыки, но не обнаружили бы музыку, проходя мимо уличного музыканта.

Это ведь еще и точка не только знания-господства, но и загадочное место «нигде». Откуда взгляд мой ниоткуда. Как будто захожу я в музей, где расположены уже как-то объекты, выставки сменяются вне моей воли, да и просмотр – тоже. Заканчивается неожиданно, как правило. Но вот такой я наблюдатель, за пыльным мирозданием. В таком разрыве с миром ведь еще и одиночество моего наблюдения. И никакой связи не доказано. Я могу оставить отзыв в книге отзывов. Пожалуй. Еще я могу очень хорошо изучить расположение и распорядок в музее. Я могу понять, как следует вести со смотрительницами, чтобы не рассердить их. Могу догадаться, что музейные коты важная часть экспозиции. Знание-господство. Но над чем я господин? Ведь я даже не выбирал этот музей, не покупал билет, и я даже не помню, кто мне его подарил. И когда закончится осмотр. Скорее, иллюзия, чем господство. Я господин в своих иллюзиях, но совсем не решаюсь всмотреться в реальность. Она, правда, так и норовит ворваться сквозь расщелины музейных стен. 

Хайдеггер трактует «понимание» как-то явно по-другому, не как нечто инструментально-когнитивное – когда я не посетитель музея, но его часть. Да и сама экспозиция скорее напоминает постоянно изменяющийся калейдоскоп. Ух-ты, то, как я встал сейчас – составляет часть плана экспозиции. Это уже другая книга пишется. Я буквально своими ножками и, главное, ручками творю экспозицию. Ручки. Прикасаться можно. Я вообще весь в прикосновении. Куда-то исчезает моя неизвестная родина, точка, из которой я собирался перевернуть весь мир. Это уже не музей. Это какой-то иммерсивный театр. Я трогаю. Трогаюсь. Появляется нечто. Ух-ты через это нечто я теперь могу видеть что-то. Пока смутно, но вижу тебя. Ты есть. Значит, и я есть? Значит, мир есть? Нам всем должно быть знакомо такое – довербальное – состояние-ощущение. Когда «я» в каком-то смысле исчезает, и становится явной связность. 

«Dasein есть всегда то, что оно умеет быть и как оно есть своя возможность… Dasein как по сути расположенное всегда уже попало в определенные возможности… Dasein есть возможность освобожденности для самого своего умения быть».

Дазайн и забота о "просеке бытия", которая открыта разным сущим... У Симоны Вейль это такое чистое внимание — доступность страданию, истине, Богу, требующая отказа от воображаемых самоиллюзий и утилитарных интересов. Это способность оторваться от "своих дел" и заметить падающего Икара, увидеть Икара как событие, а не как "помеху".

«В «Икаре» Брейгеля, в гибельный миг,

Все равнодушны, пахарь - словно незрячий:

Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,

Но для него это не было смертельною неудачей, -

Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоно 

Воды, а изящный корабль, с которого не могли 

Не видеть, как мальчик падает с небосклона,

Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли...»

Уистен Хью Оден 

Парадоксально, что попытка (техническая, через упражнения, терапию и т.д.) стать более "открытым" есть проявление закрытости. Похоже, здесь как раз вопрос в основаниях движения внимания - направлено оно на "себя" или все же на уход за просекой. И вот тут какая-то есть сложность - если я хочу культивировать открытость, но делаю это не для мира (других), а для себя - мне нравится более-открытый-я - и это понятно - форма закрытости. Но, черт возьми, как из этой зловещей закрытости вырываться? Как я-закрытый двигается к я-более-открытому? Какие условия той самой открытости (а не самообмана)?

Вспоминаю пятый семинар в hepi, когда мы представляли случай и участвовали в живой супервизии. Давление, напряжение семинара постоянно росло и в какой-то момент буквально переплавило мое пребывание в какой-то другой статус – я как будто растворился. Появилось ощущение «будь как будет», ушла суета «в какую группу мне бежать», «а кого выбрать как терапевта?», «а выберут ли меня второй раз терапевтом?» и т.д. И вдруг появляются возможности, такие ракурсы бытия, которые были закрыты до этого, в более расщепленном состоянии. Такое ощущение большей целостности и «правильности» что ли своего бытия. Когда я позволяю реальности дотронуться до меня. Я оказываюсь в мире, и каким-то образом уже (!) ориентируюсь в нем. Да вообще-то я все это время был в этом мире, разве нет?

Но вот это амбициозное вопрошание мира, как с королем Эдипом, который настаивает на ответе – кто убийца его отца – требует ответа от мира, приводит мир к ответу! Но знание, полученное таким образом, не будет понято. Более того, оно будет разрушительным. Точно так же как была разрушена Вавилонская башня. «Не высовывайся» - говорит мир. В каком смысле? Ну не в смысле коммунистических партсобраний – быть как все, как партия велит. Не высовываться из своего уже понимания, не закрываться к нему, но позволять затрагивать себя. Не выходить, в этом смысле, из себя-в-мире. 

Здесь уместно подумать о кроткости, скромности экзистенциального терапевта (но и не только терапевта), о которой часто говорил и которую исповедовал Римас. Не трогать, но позволять дотрагиваться до тебя. Позволять выходить на просеку разным сущим и разным возможностям! А не только тем, которые по каким-то причинам захватили твое внимание, превратили заботу в озабоченность, свободу – в одержимость своим «мирком». Точнее, кстати, не-своим, несобственным:

Понимание есть или собственное, возникающее из своей самости как таковой, или несобственное. «Н е» - означает здесь, что присутствие (Dasein) запирается от своей самости и понимает «только» мир».

Парадоксально, что я, с одной стороны, всего лишь (?!) «пастух бытия», а с другой – открываюсь к возможностям помимо своей фактичности. И эта открытость возможностям очень далека от пассивности, которая, возможно, ассоциируется со скромностью и кроткостью. Скромность вовсе не предполагает некую безмятежность и а-патию древнегреческих скептиков. В ней столько интенсивности, столько ужаса, столько жизни, столько невыносимости. В этой скромности - какой-то жест отчаяния. Какое-то признание своего бессилия удерживать, определять мир, и все это сопровождается буквально разрушением привычных онтических структур. И ведь это очень больно, когда привычные опоры-зависимости рушатся. Вдруг я оказываюсь вне наций, пола, профессионального статуса и т.д. Не могу здесь вновь не обратиться к Ханне Арендт. Чувство отчужденности, потерянного дома, разрушенного общего мира, без-мысленность эффективности - это не просто логические конструкции в ее голове и книгах - это то, что она прожила, это то, что ввело ее в состояние растерянности (disruption) и что запустило ее оригинальное мышление.

«Я знаю, что дома наши в руинах. Мы вошли в этот мир через них, с чудоподобной уверенностью в том, что они прочнее нас… Я не стою ни на какой земле, я ни здесь и ни там, я ни в чём не уверена… Когда я смотрю на свою руку — я обнаруживаю чужеродную вещь, связанную со мной…»

Как часто в работе с клиентами мы сталкиваемся с бессилием – клиента и своего собственного. Как невыносимо это состояние! Как для меня, так и для клиента. Но терапия ведь здесь и начинается. В этом признании бессилия клиента и, что, возможно, еще важнее, бессилия терапевта. Вот в этом и проявляется императив экзистенциальной терапии: быть рядом с клиентом, не пытаясь ему помочь, не пытаясь, тем более, его лечить. И в этом невыносимом бытии-рядом, из которого хочется сбежать в делание, начинаются проявляться контуры собственных возможностей – как клиента, так и терапевта.

Чем мы отличаемся от Эдипа? Лишь потеряв все, мы обретаем себя. Лишь ослепнув, мы начинаем видеть.