Философское консультирование
Предмет, отношение, цель: три вопроса к философской практике

Недавняя встреча о границах психотерапии и философского консультирования оставила меня с вдохновением и множеством размышлений. Обычно границу между ними проводят по предмету: терапевт работает с чувствами, историей, симптомом, а философский практик – с мышлением, понятиями, мировоззрением. Терапевт работает с запросом, философ – с вопросом.
Мне кажется, граница проходит не там, где мы её ищем. Я хочу проверить её тремя вопросами.
Можно ли философскому консультанту работать с мышлением изолированно – отдельно от чувств, тела, отношений, биографии?
Возникает ли в философском консультировании общий мир, особые отношения с клиентом, как в терапии, – и нужны ли они?
Какова вообще цель философской практики, если она не лечит?
В поисках ответов я опираюсь на основателей философской практики – Герда Ахенбаха, Рана Лахава, Лу Мариноффа, Питера Рабе, Оскара Бренифье – и на Эмми ван Дорцен. Ван Дорцен для этого разговора особенно важна, поскольку она стоит ровно на границе. Философ по образованию, она построила экзистенциальную терапию как прикладную философию.
1) Можно ли работать с мышлением изолированно?
Сама философия часто не верит в мысль, отделённую от аффекта. У стоиков эмоция – это суждение: гнев есть убеждение, что мне причинили несправедливость. Марта Нуссбаум в «Терапии желания» показала, что эллинистические школы именно поэтому и считали себя врачеванием души. Если эмоция – это мысль, то, работая с мыслью, мы уже работаем с чувством, хотим мы того или нет.
Хайдеггер утверждал, что понимание всегда настроено (Befindlichkeit). Мир открыт нам уже окрашенным. Феноменология Мерло-Понти добавляет тело: убеждения «оседают» в привычках, позе, способах двигаться. Ван Дорцен также использовала понятие осадочных убеждений – представлений, которые затвердели настолько, что переживаются как факты.
Мировоззрение клиента – не набор пропозиций, который можно разобрать логикой. Джон Миллс в статье «Философское консультирование как психотерапия» утверждал, что философская картина мира создаётся и защищается эмоционально, а часто и бессознательно.
Есть и практическая опасность. Многие клиенты приходят к философу потому, что им проще думать о жизни, чем её чувствовать. Философ, который «работает только с мышлением», рискует стать идеальным соучастником этой защиты: беседа выходит блестящей, а человек остаётся нетронутым.
Ван Дорцен также отметила это. Если клиент «в голове», она советует начинать с физического измерения, с тела, поскольку оно заземляет. Обратите внимание, что это совет философа, а не психосоматика. Её модель четырёх миров – физического, социального, личного и духовного – не способствует изоляции. Мысль о смысле (Überwelt) всегда проживается в теле (Umwelt), среди других (Mitwelt) и как часть истории о себе (Eigenwelt).
Остаётся различение предмета и адресата. Предметом философского разговора может быть понятие – «справедливость», «предательство», «долг». Но адресат – всегда целый человек. Философ может сознательно держать фокус на понятии, делать временное заключение в скобки: мы знаем, что за скобками есть жизнь, и именно поэтому выбираем, что в них заключить.
Отсюда моя первая формула. Философский консультант не работает с мышлением изолированно; он работает через мышление, зная, что всё остальное тоже в комнате. Граница с терапией проходит по тому, что мы делаем, когда в разговор входит чувство: терапевт его исследует и сопровождает, философ спрашивает, какое суждение о мире оно несёт, – и оба ошибутся, если сделают вид, что его нет.
2) Возникает ли общий мир – и нужен ли он?
Общий мир возникает всегда: никакой диалог без него невозможен. Вопрос в том, какое место он занимает. В терапии отношения часто становятся материалом работы. В философской практике, по-моему, они должны оставаться условием, а материалом становится нечто третье.
В психотерапии терапевт и клиент сидят лицом к лицу, и пространство между ними само становится предметом: «что происходит между нами прямо сейчас?». Ван Дорцен тоже использует терапевтические отношения как живую модель того, как человек бывает с другими. Но речь не о переносе в психодинамическом смысле, а о том, как отношения раскрывают мировоззрение.
Философский разговор я вижу так: двое сидят скорее плечом к плечу и смотрят на третье – на вопрос, понятие, текст, дилемму. В подлинном разговоре не я веду беседу, а беседа ведёт нас обоих. Общий мир здесь – общий горизонт, к которому оба обращены.
Терапевтическая диада стремится к треугольнику (клиент, терапевт, отношения). Философская практика начинается с треугольника (клиент, философ, вопрос). Когда третий угол исчезает и философ начинает работать с самими отношениями, он, вероятно, уже занимается терапией.
У философских отношений также есть возможность настоящего несогласия. Философ может и должен спорить – потому что относится к клиенту как к со-мыслителю, способному на истину. Ясперс называл экзистенциальную коммуникацию «любящей борьбой» (liebender Kampf): борьбой, в которой каждый помогает другому стать собой, а не победить.
Ахенбах приходит к похожему с другой стороны. Он называет клиента гостем, а не пациентом. Гостеприимство – тоже вид отношений, и очень требовательный.
На другом полюсе – Оскар Бренифье. Его сократические консультации намеренно холодны: он проверяет мысль на прочность, не утешает и может довести собеседника до замешательства. Он показывает, что и минимальные отношения остаются отношениями: отказ от эмпатии – тоже позиция, которую клиент переживает телом и чувством. Тот, кто выбирает строгость, отвечает и за её действие.
Нужен ли мир терапии?
Нужен – но иначе, чем в терапии. Без общего мира философский разговор вырождается либо в лекцию, либо в экзамен. Однако если общий мир становится главным предметом, философия теряет свою особую силу: возможность вместе смотреть на что-то большее, чем мы двое. Ван Дорцен называет позицию практика позицией философского компаньона. Компаньон – это тот, кто идёт рядом.
3) Какова цель философской практики?
Одни философские консультанты отказываются от цели вовсе, другие называют её прямо.
Несколько упрощенно, но попыталась представить цели в виде таблицы:
Автор | Цель практики |
Герд Ахенбах | Заранее заданной цели нет; в лучшем случае – умение жить (Lebenskönnerschaft) |
Ран Лахав | Мудрость и самотрансформация; выход из «пещеры» привычного мышления |
Лу Маринофф | Разрешение конкретной жизненной проблемы с помощью философских идей |
Питер Рабе | От решения проблемы к умению думать самостоятельно и к трансценденции |
Оскар Бренифье | Испытание и прояснение мысли, встреча с собственными противоречиями |
Эмми ван Дорцен | Видеть свою жизнь яснее и жить с её парадоксами |
Стоит назначить философии цель – «снизить тревогу», «повысить благополучие», – и она превращается в терапию. Но практика без цели не может отчитаться ни перед клиентом, ни перед собой. Как научить методу, который отказывается от метода? Как понять, что консультация не удалась?
Ван Дорцен предлагает выход, который мне кажется интересным. Цель – способность проживать весь спектр опыта, включая тревогу, вину и отчаяние, как указатели на ценности. Это цель-способность, а не цель-состояние: она не обещает, что станет легче, она обещает, что станет яснее.
Я бы сформулировала цель философской практики так: человек уходит не с ответом, а с лучшим вопросом, чем тот, с которым пришёл. Вместо «как мне перестать бояться?» – «что именно я боюсь потерять, и почему это так важно?». Такой вопрос возвращает человеку авторство над его жизнью.
Философская практика отвечает за ясность и потому не вправе обещать облегчение – хотя часто его даёт. У Пьера Адо философия древних – это образ жизни и духовное упражнение, а не учение. В этом смысле цель философской практики – научить упражнению, которое человек продолжит без нас.
Пройдя три вопроса, я прихожу к выводу, что граница между психотерапией и философским консультированием проходит не по предмету. И терапевт, и философ имеют дело с целым человеком – с его мыслями, чувствами, телом и историей. Граница проходит по трём другим линиям: по позиции, по месту отношений и по цели. Есть и четвёртая линия, прозаическая, но важная: ответственность. Философ должен уметь распознать, когда разговор перестал быть философским, и направить человека к коллеге.







