Алексей Лызлов сравнил в своей лекции подходы мыслителей к дазайн-анализу.

Я давно учусь у Алексея и многое воспринимаю через него. Но тут яйцо позволит себе не согласиться с курицей, опираясь на цитаты самой Алисы.

Алексей обозначает позицию Алисы Хольцхей примерно так:

Бытие ужасно. Но в моей повседневности этот ужас не присутствует постоянно, он «прорывается» через вещи, события, ситуации моего мира. Следовательно, познав истину, можно обнаружить редкость случающихся «прорывов» онтологического и научиться жить с этим в «уютной» повседневности.

На мой взгляд, это совсем не отражает позицию, силу и строгость терапии А.Х., которую я так люблю за ее стройную логичность, без туманных прилагательных экзистенциальных течений.

Алиса Х. глубоко на стороне пациента

Причем на той его стороне, которую называет философом поневоле. Философия тоже на стороне пациента (не терапевта) в том смысле, что пациент философствует не потому, что очень уж увлечен, и имеет вопрос, он вынужден это делать в связи с тем, как раскрывается ему бытие.

Понять четко выстроенную терапию А.Х. невозможно без:

1. введения понятия «особая чуткость», в котором преодолевается привычный концепт «здоровый/больной», нормативность, так или иначе протаскиваемая в дазайн-анализ другими его ветками.

2. психоанализа Фрейда.

Особая чуткость

Будучи на стороне пациента, А.Х. «верит» в него. Радикальная деструкция пары «норма (здоровый)/ненорма (больной)» осуществляется ей в этом понятии, близком по смыслу понятию «конституция».

Она аргументирует, что особо чуткий – не дефицитарный (не больной, не ненормальный), а тот, кому истина фундаментально уместна.

То есть он обладает такой структурой личности (философской конституцией), которая делает его способным истину (о бытии) принять.

И только поэтому, по мнению А.Х., дазайн-анализ вообще терапевтически возможен.

Если он (дазайн-анализ) не хочет отказываться от терапии, то должен быть в состоянии обосновать, почему считает допустимым открывать психически страдающим людям не только их индивидуальную историческую истину, но и онтологическую истину о «ничтожности» их собственного человеческого бытия.

А.Х. не предлагает философствовать с пациентом, разворачивая его куда-либо, успокаивая или направляя на повседневность. Она считает возможным пережить истину, благодаря особому предложению терапевтической коммуникации, основанной на аналитических правилах, и обнаружить (с трезвым ужасом, конечно) свою «вместимость» для этой истины.

Против циничной практики

А.Х. строго бережет дазайн-анализ от превращения в «циничную» практику, которая вместо понимания человека пытается либо искусственно оглушить его чувствительность, либо насильно заполнить её терапевтическим оптимизмом.

Она, однако, не против десенсибилизирующих особую чуткость форм терапии как таковых, а лишь против их ассимиляции с дазайн-анализом и терапевтического сближения либо с когнитивно-поведенческой терапией, либо с логотерапией.

Если дазайн-анализ не хочет стать циничным, он не может принять ни одну из этих форм терапии. Ибо было бы цинизмом обеднять пациента, лишая его особой чувствительности, которая принадлежит ему в полной мере, прекрасно понимая, что эта чувствительность также является его отличительной характеристикой.

Дазайн-анализ потерял бы всякое доверие, если бы перенял любое из этих терапевтических предложений, поскольку он сознательно вводил бы пациента в заблуждение ради уменьшения его страданий и повышения его социальной адаптации и внутреннего удовлетворения. Он прививал бы ему убеждения, которые сам не считает истинными, но признаёт терапевтически эффективными.

Единственный выбор

Алиса весьма бескомпромиссна в своей позиции. И мне она не звучит как успокоение в забвении повседневности:

Единственный выбор, который в силу этого остаётся открытым для дазайн-анализа, если он хочет оставаться верным самому себе, – это либо принять концепцию терапевтического анализа Фрейда как «приучение себя к истине о самом себе», либо полностью отказаться от каких-либо собственных терапевтических предложений.

Как доказательство своей опоры на страдание как «исцеляющую силу» и отказ десенсибилизировать особую чуткость, как по праву принадлежащую конституции пациента, она приводит цитаты Фрейда, с которыми согласна:

С этими соображениями согласуются два высказывания Фрейда. Они касаются того рода отношений, которые психоаналитик должен поддерживать, с одной стороны, со страданием пациента, а с другой – с истиной:

«Как бы жестоко это ни звучало, мы должны следить за тем, чтобы страдание пациента в той или иной степени эффективной форме не прекратилось преждевременно» (1919, с. 162)

и, наконец,

«мы не должны забывать, что аналитическое отношение основано на любви к истине – то есть на признании реальности – и что оно исключает любой вид притворства или обмана» (1937b, с. 247).